Илона Ромуле: «В отличие от мужчин фарфор не предаст»

Древнейшее искусство

Видения — это только начало, затем в моей голове складываются самые невероятные сюжеты, которые и сподвигают меня на создание фарфоровых фигур. Я никому и никогда не рассказываю о том, какая фантазия легла в основу моей работы, какая история сложилась в моей голове. Наоборот, мне гораздо интереснее послушать мысли человека, который смотрит на мою работу. Хотя, признаться, они почти никогда не совпадают с моими.

Гончарное искусство — древнейшее на свете, в нем ничего невозможно ни убавить, ни прибавить, все уже давно изобретено. И только тех мужчин и женщин, животных и мифологических существ, которые вышли из моих рук, никто еще не создавал. Кстати, если характер у меня достаточно мужской, то мои работы абсолютно женские и в них проявляется мое естество.

Выбор профессии для меня был в общем-то небольшой: папа — резчик по дереву и янтарю (сейчас у нас с ним есть маленький салончик), мама — живописец, сестра — график, ее муж — дизайнер, да и сама я замуж я вышла за художника. В советское время люди искусства были весьма обеспеченными: выполнил один заказ — мог на гонорар машину купить, причем без очереди.

Я не знала о том, что с годами ситуация изменится, и потянулась к фарфору. Он меня манил, как белый лист бумаги, но представленный в трехмерном изображении, который потом можно расписывать. В основном я работаю в технике пуантилизма и графики, которые обычно не свойственны для фарфора, — это мое личное изобретение. Роспись — самый длительный процесс в фарфоровой скульптуре, причем не терпящий ни малейшей ошибки.

Поначалу я и не задумывалась, насколько это искусство вредно для здоровья: гипсовая пыль, испарения от красок, масса всякой химии, пальцы, растрескавшиеся от раствора до кости. Это сейчас мои ученики настолько умны, что приходят на уроки в масках и в перчатках. А я так этому и не научилась — мне надо свое творение кожей чувствовать. Пусть на мой век и останется меньше лет, я принимаю это.

Фарфор — это вообще очень долгий процесс, порой на одну фигурку месяца по три уходит. Сначала нужен точнейший рисунок, потом гипсовые формы, которые будут впитывать влагу из «сметаны», смешанной из порядка пятнадцати ингредиентов, — их каждый завод держит в глубоком секрете. Многократные обжиги, глазурь, снова обжиг, роспись, мягкая кисточка для очистки… Китайцы много веков назад гораздо проще делали все это, в их фарфоре было всего три компонента. У меня светлеет на душе, когда я думаю о том, что фарфор — вечный материал, потому что неподвластен воде. Он может тысячи лет пролежать на дне моря, а если его поднять и почистить, то нельзя будет отличить от сделанного вчера.

В жизни есть место подвигу!

Я мало работаю в Латвии — все больше по миру. Девять месяцев в год провожу за рубежом, даю мастер-классы, обучаю других, зная при этом, что мои ученики никогда не станут мне конкурентами. В моей технике никто работать не сможет, слишком сложно, да и ленятся люди: мало кому хочется так долго ждать результата.

Есть у меня одно важное условие для творчества — хорошее настроение. И не такое, что вчера вечером наступило и прошло-промелькнуло, в хорошем расположении духа надо пребывать по меньшей мере несколько недель подряд. Чтобы я высекала гипс, сама бы от удовольствия пищала и душа отзывалась на мои движения коротеньким «Ах!».

Порой для этого приходится совершать нестандартные поступки — без них не обойтись! Когда на душе спокойно, работы получаются какие-то очень правильные и скучные. Как-то, для того чтобы взбодриться, мне даже пришлось поплавать в море возле Марианских островов. Несмотря на свою водобоязнь, как только я оказалась на глубине с фотокамерой, так даже забыла, что плавать не умею, и не обращала внимания на акул, снующих неподалеку!.. Так возродилась моя начавшаяся еще в детстве страсть к съемке, особенно ночной.

Потом было плаванье на Гавайях среди трехметровых электрических скатов. Удивительно, они такие огромные, но потрясающе деликатные существа — ни за что не заденут тебя ни своим хвостом, похожим на гигантскую иглу, ни мощными плавниками. А еще в моей жизни случились и пингвины. Я всегда мечтала увидеть их вблизи, а если повезет, прикоснуться. И вот я оказалась возле Южного полюса, неподалеку от Чили. Самое смешное, что птенцы-подростки в своем пуху выглядели вдвое крупнее родителей, а те всегда были начеку и больно клевали каждого, кто дотронется до их малышей. Но мне удалось, хоть и на секундочку. И такое это было счастье, потому что в моем представлении пингвин — воплощение идеальной скульптурной формы.

А еще я плавала на лодке под бразильским водопадом Игауссу, ходила по живой лаве одного из действующих вулканов на Гавайях, летала на реактивном самолете вторым пилотом и делала «мертвую петлю». Но начало всем моим «подвигам» положила латвийская Академия художеств. Раньше стоило мне чуточку разволноваться, как краска бросалась мне в лицо, щеки становились пунцовыми — этим я в маму. Так вот, я специально, через силу, выходила перед аудиторией с каким-либо вопросом — училась «держать лицо».

Гостевой брак

В моей жизни часто случалось необъяснимое. Например, за три дня я начала говорить по-английски. Просто другого выхода не было: наш латвийский мэтр фарфора Петерис Мартинсонс не смог вернуться в Ригу из Америки к началу международного симпозиума керамистов. Я долго организовывала это мероприятие, собирала мастеров со всего мира. Переводчиком планировался Мартинсонс, а заменить его было некем, потому что во времена Советского Союза англоговорящих художников встречалось мало. А когда создалась безвыходная ситуация, все слова, которые я помнила по школьным урокам, начали складываться во фразы. С тех пор я даже думаю по-английски, когда нахожусь за рубежом, а еще и сны вижу на этом языке.

Похожее случилось и с итальянским, когда мама во время нашего путешествия в Риме попала в больницу и пришлось объясняться с врачами, — там вообще хватило одной ночи, чтобы заговорить.

Наверное, я могу назвать себя влюбчивой. Но я очень рано поняла, что за отношениями с другим человеком надо ухаживать, растить их, как нежный цветок, а у меня все душевные силы занимает фарфор — в отличие от мужчин, он не предает. Тем более что моими избранниками, как правило, становились художники, — а это пусть и неосознанное, но явное соперничество в творчестве. Это глупость, когда говорят, что в семье может быть равноправие! Женщина должна подчиниться. А уж если она талантливее и оба супруга это понимают, то выхода нет. От мужа я ушла к другому художнику, питерскому, но там тоже не сложилось…

Иначе получилось с Джорджио. Он итальянец, приехал в Ригу и зашел в Музей зарубежного искусства, где я на кинокамеру снимала выставку. Он решил, что явился не вовремя, но я почему-то поманила его пальцем, и он подошел ко мне. С тех пор прошло уже семнадцать лет, мы вместе, хотя наши отношения можно, пожалуй, назвать «гостевым браком». У него удивительно легкий, солнечный характер. Мне даже ни разу не удалось поссориться с ним — видимо, оттого, что он не художник, хотя и разбирается в искусстве. Да, подолгу вместе мы не живем, зато несколько раз в месяц ездим друг к другу в гости.

Сюрприз от Мефистофеля

Однажды на меня свалилось настоящее наваждение — хорошо, что Джорджио не так идеально говорит по-русски, чтобы прочитать об этом в журнале. Я влюбилась до умопомрачения, страдала, но рассталась с этим человеком именно потому, что мы оба оказались сильны характерами. Когда дело шло к расставанию, я уехала в Венгрию, в Кечкемет, зашла в свою мастерскую, где работаю последние десять лет, и несколько месяцев подряд делала его скульптуры, отводя на сон по полчаса в сутки. Фигур получилось несколько сотен. А когда отправила их в печь, случилось нечто мистическое: все мои скульптуры вдруг взорвались и сплавились, явив миру какое-то мефистофельское порождение — уши и носы, торчащие из одного куска… Сбежались все заводские технологи, долго совещались, но так и не смогли объяснить, что же произошло, — печь для изготовления лучшего в Европе фарфора была в полном порядке!

Самое смешное, но у меня дома нет ничего из фарфоровой посуды — дорогое это удовольствие! (Смеется.)